Новое сообщение

Вы собираетесь отправить сообщение для пользователя ``

Результаты поиска:

РЕЖИССЁР:
В РОЛЯХ:

Как пользоваться онлайн кинотеатром?

В нашем онлайн кинотеатре авторского кино весь контент делится на платный и бесплатный. Для бесплатного просмотра фильмов регистрация не нужна. Для просмотра платных фильмов необходимо зарегистрироваться в нашем кинотеатре и положить деньги на свой личный счет.

Деньги на счету остаются Вашими и будут списываться только в случае покупки просмотра фильма или покупки возможности его скачать, после Вашего подтверждения. Пополнить ваш счёт в нашем онлайн кинотеатре вы можете множеством способов со страницы редактирования Вашего профиля.

При наличии денег на счету Вы получите возможность оплачивать просмотры и загрузку авторских фильмов буквально в "два клика". Оплаченный фильм доступен для просмотра в течение 48 часов с момента оплаты.

Нашли ошибку?
Закрыть

Задайте вопрос
или сообщите об ошибке

beta 5.0
E-MAIL
ПАРОЛЬ
Войти через:
ИМЯ
E-MAIL
ПАРОЛЬ

Дмитрий Быков: «Другое кино» показывает бессмысленность вечных вопросов

Беседовал Ян Левченко | Опубликовано: 12.02.2009

Писатель, журналист, телеведущий Дмитрий Быков много пишет и охотно говорит. Решительно непонятно, как человек, работающий в нескольких «бумажных» изданиях, пишущий минимум по одной толстой книге в год и с обманчивой легкостью тасующий жанры, мелькающий на множестве мероприятий и запоем смотрящий кино, чтобы потом о нем при случае написать, – как такой человек смог найти время, чтобы пообщаться с «Другим кино». Тем не менее, это произошло. Не отрывая рук от клавиатуры и лишь иногда поглядывая в монитор, собеседник ДК поделился своими мыслями о том, что ему нравится смотреть, и почему. И о том, что не нравится, тоже. Без этого никак…

Дмитрий Быков: «Другое кино» показывает бессмысленность вечных вопросов

Существует ли для Вас понятие «Другое кино»?
Если имеется в виду журнал «Другое Кино», то ассоциация вполне конкретная, хорошая. А что касается «другого кино» как понятия, то здесь у меня почему-то очень размытые представления. Если понимать под «другим кино» артхаус, то ощущения так себе. Если же понимать под «Другим кино» какие-то альтернативные стратегии киноповествования, то это мне очень нравится. Но такого почти не бывает. Когда-то очень хороший фантаст Лазарчук пытался объяснить мне, в чем смысл фильма «Город потерянных детей». Как и почему они туда попадают? Он сказал замечательную вещь: дети начинают смотреть не в ту сторону. Это очень точно. Если кино начинает «смотреть не в ту сторону», оно мне чрезвычайно интересно. Это и есть «другое кино». Безусловно, все фильмы Жене и Каро, даже включая все, что они делают поодиночке, и даже несчастную «Амели», где мир все равно изображается сдвинутым, с нарушенными пропорциями. Это, конечно, «Отвращение» Поланского, где из стены лезут руки, а вы не понимаете почему, и только в конце, когда вы видите на старом семейном фото огромные, пустые, безумные глаза этой девочки, до вас доходит, что она с рождения больная на всю голову. Или недавно вышедшие «Незнакомцы» , где на вопрос: «Почему вы с нами это делаете?» следует ответ: «Потому что вы были дома». Там замечательные эти маленькие евангелисты в конце – которые не едут на своих велосипедиках, а почему-то ведут их под уздцы. Мне нужно смещение обыденной логики. Бунюэлевщина, грубо говоря. Так что если понимать под «другим кино» Дэвида Линча, то да. Если Андрея Звягинцева, то нет. Это может быть и коммерческое кино, но в нем должны быть другие физические законы. То есть там мне должно стать страшно при виде лампы, которая вдруг начала мигать. А я во «Внутренней империи» так испугался этой лампы, что какое-то время вдохнуть не мог от шока. Буквально как после удара под дых.

Выходит, все многочисленные, безнадежно конкурирующие между собой понятия вроде артхауса, авторского кино или, того хуже, кино не для всех, – все они означают…
…другую модель повествования. Кстати, мое первое столкновение с «другим кино» в этом смысле произошло, когда мне было шесть лет. Я посмотрел фильм Титова «Вальс» . Никто не помнит этого фильма, многие забыли и самого Титова. Хорошо хоть вы помните. Это «Ехали в трамвае Ильф и Петров», «Здравствуйте, я ваша тетя» и всякая «Жизнь Клима Самгина». «Вальс» – первая картина Титова, посвящена она ленинградской блокаде, и по советским меркам лишена всякого смысла. Хотя мне и было всего шесть лет, я до сих пор отчетливо помню почти все. То, что герои смотрели «Большой вальс» и что это было так важно. То, как страшно качался фонарь над трамвайными рельсами, и было ясно, что город отрезан от мира. Там все было перепутано, сцены шли не в том порядке. В том же возрасте я видел «Зеркало», меня мать взяла с собой на сеанс в «Витязь», где его показывали. У меня было стойкое ощущение, что я все понял. Там тоже сцены перепутаны, и я помню, как мать мне объясняет, что необязательно восстанавливать их действительный порядок, а – вот смотреть, как сон, как прекрасную страшную сказку. Я в «Зеркале» до сих пор очень многого не понимаю умом и считаю, что его надо смотреть «под газом». Хот сто грамм, да должно быть внутри. Я и «Сталкера» так же стараюсь смотреть, хотя там все в основном понятно. А совсем правильное «другое кино» – это не то кино, которое ставит вопросы. И не то, которое на них отвечает. Это кино, которое показывает их бессмысленность. Я, к примеру, очень люблю Джузеппе Торнаторе. Не скажу, что это гениальный режиссер, но «Пустую формальность» я могу смотреть бесконечно. Финальный эпизод этой картины – как следователь приводит главного героя в райский сад. Полтора часа до этого он проводил дознание о смерти, причиной которой в итоге оказалось самоубйиство, а потом выясняется, что это уже не важно, так как герой все равно уже прощен. «Другое кино» – это такое кино, после которого вопросы о смысле и сюжете становятся неважными: перед нами другой мир, сама возможность которого драгоценна.

Как кино выбираете – по фильмам или по режиссерам?
Я не видел еще ни одного режиссера, который бы работал с исключительной стабильностью. Может быть, Илья Авербах. Но у него точно есть одна слабая картина – «Сцены из старинной жизни». Также у меня есть сильные сомнения насчет «Монолога». Это хорошая картина, но какая-то подозрительно советская. А вот «Объяснение в любви» – это гениально, это вообще одна из моих самых любимых картин. Тарковский – крайне неровный режиссер, но у него, по крайней мере, каждая последующая работа – это шаг вперед по сравнению с предыдущей. У него есть классический образец «другого кино». Я имею в виду «Жертвоприношение», которое находится между жанрами. Сначала перед нами метафизическая, очень бергмановская, довольно скучная и холодная история. Но вдруг она – раз, и прыгает в триллер. Вместо того, чтобы решать какие-то многосложные внутренние проблемы, как это делают герои Бергмана, человек берет и поджигает свой дом! И вот это уже то, что умел один Тарковский. (Может быть, Паркер еще – с теми же скачками из жанра в метафизику и обратно). Потому что великое в искусстве делается между жанрами. Это мне интересно по-настоящему. Любое большое произведение имеет в себе жанровую трещину. Я, грешным делом, очень люблю «Человека-слона». Картина начинается как классический викторианский триллер, оттуда выруливает в детектив, из детектива прыгает в жесточайшую пародию и заканчивается как мистерия. Когда карлики ведут урода через лес, меня прошибает на горючую слезу. Ибо это – религиозный финал! Здесь я согласен с Константином Эрнстом, который говорит, что Линч – последний великий режиссер конца века. Мне странно соглашаться с Эрнстом в чем бы то ни было, но тут он прав.

На последнем московском кинофестивале была программа, которую делал Евгений Марголит, посвященная связям авангарда и соцреализма. Блестящая попытка вчитывания новых значений в то, что казалось безнадежно погребенным под позднейшими наслоениями. Если не брать всякие очевидности, вроде визуальных фокусов Пудовкина, иногда возникало ощущение, что это лишнее доказательство торжества интерпретации. Поиски «другого» - это не то же самое? Может, это просто вопрос трактовки?
Нет, это не вопрос трактовки. Надо, чтобы было, что интерпретировать. Восприятия самого по себе не бывает. Нужна какая-то искра, которую бы в нас высекала реальность. Нонна Мордюкова как-то обмолвилась, что в советском кино – в силу профессионализма сценаристов и режиссеров, -- плелась такая частая сетка, такая густая вязь подробностей, деталей, запутанных отношений, что какой-то кусок жизни всегда в ней зацеплялся. Даже если вы смотрите самый посредственный советский фильм, все равно какая-то реальность там остается. Поэтому фильмы, которые показывает Марголит, бесценны, как свидетельство эпохи. Другое дело, что он любит эстетику авангарда, а я, к примеру, нет. В прошлом году Марголит приехал в «Артек» и читал детям лекцию о «Короле Лире». Она состояла из трех строгих тезисов: «Дети! «Король Лир» – это трилогия о Максиме наоборот. Трилогия о Максиме – это из грязи в князи. А «Король Лир» – обратно». Это потрясающая способность молниеносно вчитать в произведение его социальный контекст и позволяет Марголиту создавать своему «неправильному» соцреализму такую убедительную мотивировку. Хотя мне кажется, что то, что делали эти «соцреалистические авангардисты» – очень наивно, прямолинейно. Что не мешает нам сейчас считать их страшно интересными людьми с вывернутым сознанием.

Вы обмолвились, что Линч – гений. А есть кто-то рядом, кому с этим последним не совсем тяжко? Или теперь уж никто до города не доезжает ?
Российское кино с очень большим трудом доезжает до Гамбурга…

По сравнению с советским? Или с тем тоже была беда?
Советское кино брало, по крайней мере, профессионализмом. Советское кино лучше российского так же, как литература Серебряного века при всей ее пошлости лучше прозы 1920-х годов. Польский термин «Кино морального непокоя» очень даже применим к нашему кино 1970-х, в котором поднимались экзистенциальные проблемы. Интересны даже бытовые, ни на что, казалось бы, не претендующие ленты Райзмана. Со временем я начал привыкать к мысли, что Панфилов – большой художник, хотя тогда все это казалось обычным мейнстримом. Что касается Запада, то мне трудно говорить, потому что я всегда смотрю очень специальные вещи. Мне всегда очень нравилось то, что делает Хитилова. Ее сардоническая усмешка заразительна, это искреннее веселье. Уже когда я смотрел «Турбазу «Волчью», то понял, что это гениальное кино. Потом Андрей Шемякин показал мне «Мы вкушаем плоды райских деревьев», и пошло-поехало. Если говорить об Америке, то это, конечно, Коэны. Как вообще можно всерьез говорить о Тарантино, когда работают эти ребята? Я тут недавно «Игры джентльменов» пересматривал и в очередной раз поразился, как у них все умно, тонко, ненавязчиво. А про «Фарго» я даже не говорю!

А недавние волнения вокруг «Старикам тут не место»?
Не нравится почему-то. Скучно. Пафос-то мне понятен. Идеологически она мне близка. Это хорошая, правильная картина. Но отчего-то скучно смотреть историю о том, как в выродившемся мире выродившийся положительный герой гоняется за ублюдочным отрицательным. Эта история страдает некоторой визуальной анемичностью.

Московский философ и видный киноман Виталий Куренной сказал, что это такой американский «Груз 200»…
Ну, наверное. Но дело в том, что в «Грузе 200» есть личная режиссерская патология, которая придает всему происходящему драйв. А у Коэнов нет вкуса к патологии, они люди нормативные. Заставь их выбирать между интересным маньяком и добродетельной беременной следовательницей, и они выберут беременную следовательницу.

Из Западной Европы отметите кого-то? Есть мнение, что сейчас там у них с кино проблемы большие. Точнее, дефицит реальных проблем делает проблематичным существование кино.
Ну там же есть Дарденны, Брюно Дюмон… И потом, понимаете, какое дело… Возьмите, к примеру, «Необратимость» Гаспара Ноэ. Он сам не ахти, какой гений, но мощная, пусть и неправильно направленная энергия, которая есть в этой картине, приближает ее к шедевру. Меня в свое время очень взбесил «Интим». На самом деле, Шеро – хороший режиссер, «Королева Марго» – прекрасный фильм. Но потратить столько денег на то, чтобы доказать простую мысль, согласно которой люди, которые трахаются, испытывают при этом чувства, – это немножко избыточно. Проблемы не то чтобы исчезли. Их надо переформулировать. В воздухе мечется определенная гнусность, какая-то странная неубираемая неприятность, которая в ряде лучших картин уже дает о себе знать. Кстати, особенно она заметна у замечательного режиссера Гора Вербински, который в первом американском «Звонке» показал, что в мир пришло глобальное беспричинное зло, которое не удовлетворится никакими нашими компромиссами. Оно самоцельно. Пресловутая девочка – его персонификация – так и говорит: «Я это делаю, не потому что очень хочу, я просто иначе не могу». Пришло зло, с которым надо работать. Мы не знаем как. Оно не названо по имени, оно нигде, оно растворено вокруг и уже ест нас – потихоньку, незаметно. Мне кажется, эти ощущения составляют суть нового кино. Кстати, русского в том числе. Это есть, конечно, в «Истории арканарской резни» Алексея Юрьевича Германа . «Черный орден» приходит ниоткуда. Вы скоро увидите этот кадр, где камера поднимается все выше, а черные толпы идут отовсюду и не кончаются… Когда ты понимаешь, что они везде, делается очень страшно. Герман почувствовал это раньше других. И это чувство смутного неблагополучия дороже, на мой взгляд, любой проблемности. Я не могу его схватить…

Что естественно, наверное. Как можно схватить то, что ни к чему не сводится?
Ну, формально сводится. Когда – к радикальному исламу, когда – к Джорджу Бушу, когда – вы сами понимаете. Но ведь это все наместники, не более. Причины сгущения этого зла примерно понятны. В первую очередь, это забвение уроков Второй мировой войны. Уже прошло достаточно времени, чтобы человек обо всем позабыл, и теперь ему надо снова дать по заднице. Но страх за свою задницу пока перевешивает тягу к моральной чистоте, поскольку удар может оказаться последним. Научить-то он, может, еще и научит, но поделиться этим мы уже не успеем. Современное кино колеблется между жаждой возвращения к морали и страхом перед ценой, которую придется за это заплатить. Именно с этим связан огромный разрыв между художественной мощью и ничтожностью морального послания в современном кино. Посмотрите, какие безумные технологии использует тот же Бекмамбетов. Но сказать-то ему абсолютно нечего. Да и сама попытка сказать что-то либо разрушит этот мир, либо обречена на неудачу. Второе более вероятно.

Вы много пишете о кино. Куда больше всего? Кого, в свою очередь, читаете?
В «Сеанс» пишу. Больше никто не просит. Его место уникально, он – единственный в своем роде. «Сеанс» – журнал во многих отношениях тоталитарный, навязывающий свою точку зрения, далеко не всегда объективный и, безусловно, клановый. Но лучше уж принадлежать этому клану, чем клану журнала «Афиша». Хотя я очень хорошо отношусь к тому, что пишет Зельвенский. Но это когда хочется посмеяться. Разве что дает возможность нескольким московским снобам позиционировать себя. Спасибо большое! А «Сеанс» – это нормальный «Кайе дю Синема». Хороший или плохой – это другой вопрос. Я знаю несколько человек, которые ненавидят Любу Аркус . У них, наверное, есть на то основания. Но вы сначала сделайте что-нибудь, ответьте каким-нибудь московским изданием, а там посмотрим! Впрочем, в последнее время что-то назревает, многие чувствуют – стало некого читать, хотя информации много. Я с удовольствием продолжаю следить за тем, что делает Наталья Сиривля в «Новом мире», но это не столько кинокритика, сколько литература. Мне нравится слушать, что говорит Юрий Гладильщиков, потому что пишет он сейчас в определенном формате. А чтобы был критик, чье мнение мне было бы всегда интересно, – пожалуй, нет. То, что я понимаю из слов Андрея Шемякина, по-прежнему кажется мне очень точным. Белопольская. Ковалов, когда он удостаивает меня пары слов. После сеанса потрясающе говорит Александр Жолковский . С ним ходить в кино очень приятно, он страстный киноман, и способен сказать веселые гадости о чем угодно. Гаррос-Евдокимов, пока жили в Латвии, отлично писали о кино. А теперь переехали, и все…

 

  • комментарии
Для написания комментария необходимо авторизоваться или, если вы ещё не являетесь нашим пользователем - пройти экспресс регистрацию.