Новое сообщение

Вы собираетесь отправить сообщение для пользователя ``

Результаты поиска:

РЕЖИССЁР:
В РОЛЯХ:

Как пользоваться онлайн кинотеатром?

В нашем онлайн кинотеатре авторского кино весь контент делится на платный и бесплатный. Для бесплатного просмотра фильмов регистрация не нужна. Для просмотра платных фильмов необходимо зарегистрироваться в нашем кинотеатре и положить деньги на свой личный счет.

Деньги на счету остаются Вашими и будут списываться только в случае покупки просмотра фильма или покупки возможности его скачать, после Вашего подтверждения. Пополнить ваш счёт в нашем онлайн кинотеатре вы можете множеством способов со страницы редактирования Вашего профиля.

При наличии денег на счету Вы получите возможность оплачивать просмотры и загрузку авторских фильмов буквально в "два клика". Оплаченный фильм доступен для просмотра в течение 48 часов с момента оплаты.

Нашли ошибку?
Закрыть

Задайте вопрос
или сообщите об ошибке

beta 5.0
E-MAIL
ПАРОЛЬ
Войти через:
ИМЯ
E-MAIL
ПАРОЛЬ

На дороге – чибис... пропади он пропадом

Олег Косолапов | Опубликовано: 16.10.2013

На дороге – чибис... пропади он пропадом

 

Вот западло с названием! Западло не для фильма – для меня. Фильм, которому суждено было стать первой экранизацией знаменитого романа Керуака «В дороге», достоин того русского названия – «На дороге», – которое он получил, но сейчас речь пойдёт о другом западло, и оно началось не сегодня и даже не вчера. Какое-то время назад я начал замечать, что каждый раз при произнесении (даже про себя) словосочетания «на дороге» мой мозг начинает его тут же склонять, как бы ища вариант, который мог бы его заменить, словно мозгу мало одного этого словосочетания, он ищет к нему что-то ещё: «на дороге», «в дорогу», «о дороге», «у дороги»... И вот опять: стоило мне сейчас написать два слова – «у дороги», – следовательно, подумать о них, как у меня внутри что-то щёлкнуло и включилась музыка. Я знаю – это проигрыш, и сейчас грянет хор. Мой организм уже привык к этому музыкальному вторжению, но... «У дороги чи...» Нет, только не сейчас!.. «У дороги чибис, у дороги чибис, / Он кричит, волнуется, чудак...»

Всегда один и тот же вариант, ни одного сбоя. Мозг, за которым стоит скорее всего моя память, с поистине фрейдовским изуверством почему-то намертво связал словосочетание «на дороге» с детской песенкой «У дороги чибис» и каждый раз (за последнее время эти случаи участились в связи с пиар-компанией вышеупомянутого фильма) с ослиным упорством напоминает мне о существовании этой песни, а мой язык начинает её напевать, потому что мелодия песни ужасно заразна. Помните, в фильме «Молодой Франкенштейн» лошадь каждый раз испуганно ржёт при упоминании слова «Блюхер»? Мой мозг как та лошадь. Ассоциация «”на дороге” и “у дороги чибис”» так прочна, что выдаётся моим мозгом ещё со школьных времён, когда мы пели эту песню в школьном хоре, и до сегодняшнего дня, когда я её уже больше не хочу петь, – а это больше чем четверть века! Песня гремит в моих ушах, сегодня солист уж очень старается: «у дороги чибис, у дороги чибис»... Я уже даже могу различать, в каком случае поёт Дима Голов, а в каком Таня Спирина. Но чёрт возьми, как так получилось, что керуаковские битники и хипстеры, разгуливающие по хайвэям Америки, а не по российской глухомани, связались у меня с этим разнесчастным чибисом!.. Время лечь на кушетку и принять валиум, ну в крайнем случае персен... Ведь, что интересно, с названием «В дороге» такого не происходит. Ассоциация не работает, мозг бездействует, хор молчит, кони не ржут. Честно скажу, меня это начало тревожить, ведь бедный чибис не имеет никакого отношения к Керуаку, – мне птичку жалко!.. Или всё-таки имеет?.. Я лёг на кушетку, принял ва... нет, это был персен.

Словом, я взял себя в руки. Так... Название «В дороге» говорит о состоянии героев. Название «На дороге» – об их местонахождении. Наверно этот чибис появлению в моём мозгу обязан как раз своим местонахождением. Сал Парадайз и Дин Мориарти – на дороге, чибис – у неё. Может быть, Карл Юнг найдёт онтологическую первопричину этого безобразия, но не я. Боже мой, почему именно эта песня?! Почему?!...... (Извините за истерику... Мама, а два персена можно?..)

Я знал одно – эта история уходит корнями в прошлое. Значит, нужно вернуться к корням. Я позвонил однокласснику, с которым не виделся тридцать лет. «Ты знаешь, – сказал он мне, – это единственная песня, о которой я точно знаю, что мы на уроках пения её учили и пели хором». Спрашиваю: «А про другие песни ты помнишь?» – «Нет». – «И я нет». – «Что это значит?» Я подумал в трубку и ответил: «Это означает только одно – что эта песня затмила собой все остальные». – «Ты меня заинтриговал», - сказал одноклассник и отключился.

Я позвонил другу музыковеду. Я ведь по образованию киновед, и у меня много знакомых ведов в разных областях: виноведы и водковеды, востоковеды и восходоведы (они стоят на схожих позициях), охотаведы и неохотаведы, книговеды и книголюбы (как правило, это разные люди), денькогубы и деньговеды с тремя ответвлениями: кармоведы, дармоеды и дерьмоеды, а также различные искусствоведы, в том числе современные искусствоведы, в последнее время их начали называть пуссиведами, но ничего, они не обижаются, только просят не путать с гинекологами. Так вот, я позвонил музыковеду (по счастью он мой ровесник) и спросил: «Ты помнишь, какие песни вы учили в школе на уроках пения?» Ответ последовал моментально (получается, он сэкономил целую минуту в игре «Что? Где? Когда?»): «У дороги чибис». – «Так я и знал. А что-нибудь ещё?» – Ему пришлось брать дополнительную минуту, ранее сэкономленную, после чего он сдался: «Нет, не помню». – «Так я и думал». Он удивился моей реакции. Я рассказал ему о своей навязчивой ассоциации. «Ты думаешь, дело в песне?» – спросил он. «Я думаю, что точно не в Керуаке». Он хмыкнул. «Но разве тебе не кажется странным, – обратился я к нему, – что из всех песен, которые мы разучивали в школе, а разучивали мы, как мне думается, их около десятка, в памяти осталась она одна?» – «Но это одна из самых популярных советских детских песен!» – «Но ты когда-нибудь думал над тем, почему она так популярна?» – «Нет», – признался он честно и ему, как настоящему музыковеду, захотелось срочно подумать над этим. Я стал ждать его звонка. Он позвонил быстрее, чем я думал. Его голос показался мне странно возбуждённым. «Как ты думаешь, – спросил он, – какого времени эта песня?» – «Ну наверно начала семидесятых годов, – сказал я. – Во всяком случае она идеально подходила той эпохе, в которой мы её пели». Он радостно засмеялся: «Вот именно! Вот именно! Эпоха! Понимаешь, эпоха! И твои битники – эпоха! И песня – эпоха! Они вне времени! Всё хорошее вне времени, мимо времени, всё хорошее всё время в пути из прошлого в настоящее, оно всё время идёт вместе с нами, мимо нас...» – «К чему ты клонишь?» – я ни во что не врубался, но уже предчувствовал что-то глобальное. «Ты знаешь, – сказал мой друг музыковед, – песня «У дороги чибис» была написана в 1947 году! (Меня в этот момент как будто огрели по башке бейсбольной битой.) Композитор Иорданский вспоминал, что ранней весной 1947 года отправился в лес, цитирую, «пахло прошлогодней травой, старыми листьями, первоцветом» и на лесной дороге «еще сыроватой от паводковых вод» он вспугнул чибиса, который вылетел у него из-под ног и начал выделывать немыслимые пируэты, отводя путника от своего гнезда. Этот причудливый танец, сопровождаемый характерными криками этой птицы, это немыслимое, нелогичное танцевальное движение, этот полёт, похожий на изнурительный, переживаемый в реальном времени трип и попытался Иорданский передать в музыке, понимаешь?». Повторяю, меня как будто огрели по башке сковородкой. «У него не получилось» – ответил я. «Но он пытался, – обиделся за него музыковед. – Он любил джаз». Я уже не слушал его, осенённый ниспосланным совпадением. «Чёрт возьми! – ликовал я. – Так это происходило той же весной, когда состоялось первое (после нашего знакомства с ним) путешествие Дина Мориарти по дорогам Америки, когда он съел в ближайшем кафе сосиски с бобами, сел в автобус и отправился из Нью-Йорка в Денвер к своей «шлюшке» Мерилу! Через каких-то пару месяцев, когда песенка «У дороги чибис» будет уже готова, вслед за Дином отправится и Сал Парадайз – альтер эго автора романа писателя Джека Керуака... И они ведь тоже любили джаз – эти ребята!»  Дин Мориарти, культовая фигура в андерграундной американской культуре начала второй половины ХХ века, человек, который постоянно уходил сам и уводил друзей от своей семьи (от всех трёх своих жён – и от Мерилу, и от Камиллы, и от Инес), словно оберегал их от чужого вторжения, а потом возвращался к ним, а потом опять улепётывал своей знаменитой причудливой походкой (да-да, господа Фрэнсис Форд Коппола и Уолтер Саллес, у Дина Мориарти тоже была причудливая походка – граучо-марксовская яростная приземленная поступь на согнутых коленях и с руками, висящими плетьми, как у зомби!) и счастливый своему возвращению через несколько месяцев возвращался обратно... Я схватил и начал лихорадочно перелистывать роман, как оказалось, кишащий чибисами американского битничества. Вот, пожалуйста – ещё одна джазовая импровизация на флейтах американских дорог и фаготах американского бездорожья – друг детства Дина Мориарти Эд «Детина» Данкел («очарова­тельный великан, обычно крайне обходительный и ласковый с женщинами, и даже помогающий им надевать пальто»), накануне Рождества 1947 года при активном участии того же Дина Мориарти соблазнил девушку с деньгами и без вредных привычек по имени Галатея на путешествие через всю Америку за её счёт, а когда у неё кончились деньги, он при активном участии Дина Мориарти также легко – на втором дыхании – убежал от неё, бросил её без денег и без будущего в вестибюле гостиницы забытого богом Таксона, словно сомневаясь, что семейная жизнь это то, что ему нужно. Но как любая импровизация в конце концов возвращается к мелодии, так и Эд Данкел осознал, что Галатея – это его вторая половина, тем более, что она уже носила его фамилию, и решил вернуться к ней по окончании своей импровизации, и даже был прощён. И в то же самое время – полгода туда-сюда, какое сейчас это имеет значение, тем более для битников, выбросивших свои часы на помойку истории! – советский композитор Иорданский, гуляя среди берёзок средней полосы, наблюдал чибиса, который плакал своим юродивым плачем, уводя чужака от гнезда, а потом радовался, что возвращается домой к семье, после того, как опасность миновала. Эд Данкел, возвращаясь к своей Галатее, знал это наверняка, потому что Галатея ждала его так долго, что стала совсем неопасной, он танцевал в душе танец чибиса – а танец чибиса это не только притворное эксцентрическое бегство птицы от своей семьи, это ещё и триумфальное её возвращение обратно. «Подумать только, – сказал я музыковеду, – через тысячи километров друг от друга, практически одновременно, в дороге, произошли события, которые сюжетно и пластически легли в основу двух классических произведений!» – «Вот-вот, – сказал музыковед. – Вот-вот. Подумай над этим». И повесил трубку.

Телефон зазвонил снова. Это был одноклассник. «А ты знаешь, что сначала это была не детская песня», – сказал он. «Нет, не знаю». – «Оказывается, она старая-престарая. Моя мама слышала её в детстве. Тогда её исполняли певцы-мужчины. Дети начали петь её позже. Как ты думаешь, почему?» – «Понятия не имею. Но я знаю, у кого нужно спросить. Я тебе перезвоню». Я нажал на редайл. Голос музыковеда был недовольным. «Почему твой Иорданский хотел, чтобы песню пели взрослые певцы?» – спросил я сходу. «Ты уверен, что он этого хотел? Ведь стихи-то детские». – «Уверен, процентов на 70». «Повиси, я перечитаю то место из его воспоминаний», – и он ушёл от телефона, были слышны его удаляющиеся шаркающие шаги. Я повисел. «Ты знаешь, он действительно считал, что её должны исполнять взрослые певцы. Объяснял тем, что музыка получилась слишком танцевальной, развлекательной – «эстрадной» по-тогдашнему, её могли начать петь в ресторанах и кабаках, пьяные люди могли ловить под неё кайф».

Может, действительно дело в кайфе, подумал я. В алкогольном или наркотическом угаре такая песня, как про чибиса, должна казаться очень интеллектуальной. Я вспомнил концерт в одном из притонов Сан-Франциско, на котором побывали Дин и Сал, и чернокожего тенориста, который «находился в апогее восхитительной импровизации – то набиравшего силу, то затихавшего рифа, который из «Ии-йа!» переходил в ещё более безумное «Ии-ди-ли-йа!» – и ему было наплевать на всё, а толпа сошла с ума; буйство музыки и сам саксофонист были на пределе, и все знали, что это – предел; все с криками и бешеными глазами умоляли тенориста не сдаваться и продолжать, а тот приседал, вставал и вновь приседал, и из его инструмента вырывался и витал над царящим внизу исступлением отчётливый крик помощи». Вспомнив об этом, я тут же вспомнил чибисовские рулады «пи-и-вит, пи-и-вит, кыбыы-куууыб», и я хорошо себе представил, как эта печальная песня может быть исторгнута из блюзовой трубы губами и пальцами чернокожего гения и увидел этот ломаный экспрессивный танец в человеческом переложении с переваливанием с ноги на ногу, верчением волчком, внезапным падением вниз, акробатическими пируэтами и кувырками, больше похожими на сальто, и даже судорожными движениями лёжа кверху брюхом – а как ещё можно двигаться под такую музыку, если её воспроизводит твоя же испуганная душа – в ней и в нём и любовь и обман, и страсть, и отчаяние, и надежда – «фьюить-фьюить, кыбыы-куууыб».

Я хотел перезвонить однокласснику, потому что до боли реалистично вспомнил школу, нашу дружбу, наши совместные гулянки и шалости, а также день, когда он, покуривая сигаретку за углом школы, объяснял мне менторским тоном разницу между словами «пошлость» и «похоть». Чёрт, как многого я тогда не знал.

Вот и битники у Керуака, к слову, пыхтели, нюхали, кололись, бухали, трахались, не мылись, не имели денег, одевались в лохмотья, и ходили, ходили по всей земле – такие хорошие и трогательные, и ведь мало кто из них – детей природы – понимал разницу между словами «пошлость» и «похоть». Это были слова, придуманные цивилизацией. А они избегали её, уносили от неё ноги, так как она несла опасность.

В общем, я хотел позвонить забытому однокласснику, но позвонил знакомому философу. Как только он поднял трубку, на меня пахнуло устойчивым многодневным перегаром.

В двух словах обрисовав ситуацию, я попросил философа найти мне кодовое слово – ту невидимую ниточку, связавшую в моём мозгу книгу и песню, Керуака и Иордановского с Пришельцем (так звали автора слов песни), Дина Мориарти и чибиса. «Ты должен показать мне ниточку», – сказал я философу. «Я должен что-нибудь выпить», – ответил он. И добавил: «Текст вышли». – «Какой текст?» – «Оба». Я отправил ему отсканированный текст Керуака и текст Пришельца. Пришелец... Пришелец... Странная фамилия. И вдруг меня снова осенило. Конечно, Пришелец! Автором «Чибиса» в моём случае не мог быть никто другой!» Он – Пришелец, он откуда-то пришёл. Значит, он шёл, шёл, и пришёл. Слово «пришелец», ну, кроме там всяких инопланетных коннотаций типа «чужой», обозначает «путника, пришедшего издалека, бродягу». Ещё его скитания (а у пришельцев бывают именно «скитания», то есть путешествия с большим желанием вернуться, я в этом не сомневался) можно выразить словом «возвращение к людям», а также словом «приход» (в том числе и в наркотическом смысле). Оба эти слова (и «возвращение», и «приход») являются ключевыми для романа Керуака (а не только для телепрограммы «Дом 2»). Интересно, подумал я, знал ли я в детстве, когда мы на уроке пения разучивали эту песню, как зовут автора стихов? Если да, то всё становится более-менее понятно. Слово «пришелец» застряло тогда, в далёких 70-х, в каком-нибудь отдалённом кластере моего серого полушария и вылезало каждый раз, когда я слышал созвучное названию песни словосочетание «на дороге», и конечно, оно не могло не вылезти при упоминании керуаковских бродяг-битников, на протяжении всей книги (названной у нас, на мою беду, как раз «На дороге») уходящих в неизвестность и возвращающихся оттуда. Теперь я не очень ждал, что скажет мне философ, я был уверен, что если он не дурак, он найдёт именно эту ниточку.

Философ позвонил через несколько часов пьяный и в поту. Я слышал в трубке, как со лба у него капали большие капли и стучали о поверхность стола. Он сказал одно слово. Оно далось ему с трудом. Но это было не слово «пришелец». Он выдавил слово «пионеры» и тут же легко очистил своё горло, протяжно послав меня великим, могучим и трёхэтажным. Половины слов послания я не понял, потому что осилил из «Словаря русского мата» опального ныне Плуцера-Сарно всего страниц пятьдесят.

Причём здесь пионеры? В тексте нет слова «пионеры». В комнату заглянула мама. «Ты помнишь песню “У дороги чибис”», – спросил я её. «А, про пионеров, помню!» – «Почему ты решила, что она про пионеров?» – «А про кого ещё? Если не ошибаюсь, там были строчки «мы ребята, мы друзья пернатых», а кто это ещё мог быть, если не пионеры?» –  «Логично», – согласился я. – Но какое имеют отношение к битникам наши пионеры?» – «Наши – не знаю, – усмехнулась мама. – А ты, кстати, Фенимора Купера давно читал?» – «Чёрт, переселенцы! Пионеры-открыватели Дикого Запада, бродяги-хобо, одинокие охотники!» – до меня, наконец, дошло. – «Конечно, это предки и прародители битников! Даже сам Керуак об этом писал, как я мог забыть!»

Опять раздался телефонный звонок. Это был одноклассник. Я не успел извиниться за то, что не перезвонил ему, как он сказал: «Я кажется понял, почему песню пели сначала  взрослые певцы» – «Почему?» – «А ты помнишь слова?» – «Какие именно?» – «Ну, вот там есть такие строчки, например... – одноклассник перешёл на пение, – «Это наш родной, / Родной любимый край. / И когда цветёт он, / И когда зовёт он, / Мы уходим в дальние пути. / По степным широтам, / Через речки бродом, / Всю страну, страну / Нам хочется пройти!» Вот». – «Ну и что?» – не понял я. «А то, что время беспризорников, толпами и нелегально уезжающих на юг, к морю, где тепло и сытно, давно прошло. Советских детей бы не отпустили их папы и мамы. Меня бы точно не отпустили. Да я бы и не пошёл так далеко – меня и дома, что называется, неплохо кормили. Мечты о дороге – это мечты более взрослых людей, которым надоело сидеть на одном месте, людей неудовлетворённых жизнью, которым осточертело мещанство. Словом, «А я еду, а я еду за туманом, / За мечтами и за запахом тайги». – «А почему тогда потом песню про чибиса стали петь дети?» – спросил я его. «Ну наверно советские музыкальные чиновники подумали, что песня получается какая-то остросоциальная, и решили, что называется, сгладить углы. С помощью детей и животных всегда хорошо снимать напряжение, в том числе социальное». – «Спасибо тебе, надо бы встретиться...», – сказал я, но нас разъединили – в трубке что-то засвистело «фьюить-фьюить» и откуда-то издалёка прорвался алёкающий голос моего знакомого музыковеда. «Слушай, я тут читаю воспоминания Иордановского (такая интересная книга оказалась), и нашёл, почему эту песню впоследствии стали петь дети. Тебе ещё надо это?» – «Конечно, давай» – «В общем, он оказался как-то в лесу...» – «Постой, – перебил я его, – а он что, из лесу вообще не вылезал? От кого он прятался? От людей прятался?» – «Не знаю, он об этом не пишет, – сказал музыковед, – только вот бродил он в лесу... ой, извини, это был берег моря в Прибалтике, и какие-то дети разожгли на берегу костёр, а Иордановский за ними наблюдал...» – «За чибисом я ещё понимаю, но за детьми-то зачем? Он был вуайеристом?» – рассмеялся я. На этот раз музыковед меня проигнорировал. «В общем, он услышал, как дети запели его песню и принялись танцевать у костра. Это было так красиво, Иордановскому это так понравилось, что он решил, что детям его песня нужнее, чем взрослым.» – «Конечно, мне сложно представить, что взрослые дядьки водят хороводы вокруг костра под эту песню... Кстати, меня тут на Грушинский фестиваль пригласили: кругом лес, костры, песни, все дела. Не хочешь контрамарку? «Словно два журавля / По весёлому морю, / Словно два косаря / По вечернему полю, / Мы по лету прошли, / Только губы горели?» Как тебе?» – «А пошёл ты...» – и меня послали во второй раз.

Но зато теперь я уже был уверен, что роман Керуака «На дороге» и песня Иордановского и Пришельца «У дороги чибис» имеют прочную мистическую связь, и что связь эта не случайна, по крайней мере для меня. Была уже поздняя ночь, но у меня не выходила из головы строчка «мы друзья пернатых», и я понял, что ещё ничего не знаю о главном герое песни – собственно, чибисе. С этой мыслью я забылся коротким тревожным сном. Мне снился Дин Мориарти в головном уборе индейского вождя, который, прикидываясь большой птицей, скакал в ночном лесу вокруг костра и пел «у дороги чибис» с той же убийственной монотонностью, с которой Джим Моррисон исполнял «The End». Проснувшись ещё засветло я позвонил другу пернатых, в надежде, что она уже не спит. Она спала, и я был послан в третий раз, на сей рас с четвёртого этажа.

Она перезвонила сама: «Ну что там у тебя?» Даже не извинилась. «У меня проблема. Мне нужно идентифицировать чибиса в моей голове. Для этого хочу знать о нём всё». – «Понятно. Тебе нужен биологический контекст, статистический или культурологический?» – «Мне нужно всё» – «Понятно. Тогда мне лучше стоит послать тебя в библиотеку...» Я взмолился: «Не надо меня больше никуда посылать! Расскажи, что ты знаешь о нём такого особенного, интересного».

Столько интересного, сколько я узнал в это утро о чибисах, я не знал до этого ни об одном животном и не узнаю, наверно, до конца своей жизни.

Во-первых, я узнал, что чибиса зовут пигалицей или – звукоподражательно – вшивиком. Я думаю, что у американских полицейских и местных жителей, которые встречали на дороге давно не мывшихся хипстеров, тоже не раз возникало желание назвать их вшивиками... Гнездо чибис устраивает прямо на земле, которая выстилается очень скудно первой попавшейся травой или соломой – помните, как Сал, Дин и Стэн Шефард ночевали во время путешествия в Мексику под тропиком Рака в 1950 году? «Дин взял одеяло, расстелил его на мягком горячем песке дороги и тут же задал храпака...» Самка чибиса кладет 4 яйца, которые высиживает совместно с самцом; и все самки Дина Мориарти хотели, чтобы Дин выращивал их будущих чибисят вместе с ними. Но только Камилла, вторая самка Дина Мориарти родила ему двоих птенцов женского пола (из письма Камиллы Дину: «Мы все ждем тебя. Камилла, Эми и малышка Джоани»), первая самка (Мерилу) сбежала с каким-то богатым селезнем, а третья (Инес) ещё ничего не успела, потому что Дин в их первую брачную ночь вскочил в автобус и помчался через весь величественный материк к своим детям, ибо третья самка жила в Нью-Йорке, а вторая – в Сан-Франциско, а Дин – где-то между ними. Интересно, что по славянской легенде в плачущего чибиса превратилась молодая жена, у которой враги убили мужа. Она летала над его могилой и громко плакала. Ни Камилле, ни Инес, конечно в романе не довелось порыдать над могилой Дина, но когда он уносился в очередное путешествие (из письма Камиллы: «Мое сердце разрывалось на части, когда я смотрела, как ты идешь со своей сумкой…»), обе брошенные женщины, конечно, уже в мыслях считали себя вдовами – они знали, как Дин любил скорость (из письма Камиллы: «Я все время молюсь, чтобы ты вернулся невредимый»). Кто-то из украинских гетманов сделал чибиса символом Родины-матери (напомню, что отличительной особенностью и чибиса и украинца является длинный чёрный хохолок на голове). Досадно только, что годом Украины в России был назван 2002-й, а годом чибиса – 2010-й.

В заключение мне процитировали стихи моего любимого поэта Бунина: «И чибисы плачут – от света, простора, От счастия – плакать, смеясь», – и я тоже разразился крупными слезами, которые и увенчали мои поиски. Сквозь слёзы я почему-то размышлял над тем, а могут ли малышки Эми и Джоани уже стоять столбиком, как настоящие чибисята, протянув крылышки по швам, как у пингвинят, или они у них висят плетьми – как у Граучо Маркса или папы Дина.

На следующий день я сходил в кино, на фильм «На дороге», мужественно боролся с зудящей во мне песней, не попадающей ни в ритм, ни в настроение картины. К тому же в какой-то момент на меня насела звукоподражательная рефлексия. Я смотрел фильм с некеруаковской мыслью «у дороги чибис, у дороги чибис», которая время от времени соскакивала на вполне керуаковские вариации: «у дороги чиканос, чьи-канос, кыбы-кууыб, нью-куууыб, нью-кууыб, кыбыы-йорк, кыбы-йорк», «у дороги чики, чики, чики, чьи вы, чьи вы?.. Чьи-канос, пи-и-вит, пи-и-вит...»

Я вернулся из кино и стал смотреть в окно.

А потом в комнату вошла мама. «Я тут подслушала твои недавние разговоры, извини. Просто эти несколько дней ты сам не свой. Я тут кое-что надумала. Скажи мне, а как ты реагируешь на песню «Эх дороги, пыль да туман...», музыка Новикова, стихи Ошанина, 1945-й год?» – «Да вроде никак». – «Точно? А на песню «Дорога на Берлин», музыка Фрадкина, стихи Долматовского, исполнял Утёсов, тоже 1945-й год?» – «Да тоже вроде никак». – «Всего на два года раньше твоего чибиса!» – «Ну и что, мама?»

«Ты знаешь, – сказала мама, – сороковые годы в СССР – это действительно были годы битничества, в первую очередь солдатского битничества», – Я посмотрел на неё, как на Гаррета Хедлунда, играющего роль Дина Мориарти. – «Да, разбитое («раз-beat-ое» - мысленно транскрибировал я) поколение, пьяное от адреналина и ненависти, уставшее от непреходящего ощущения дороги, шло с Востока на Запад, как и твои битники, правда, те шли не от Москвы до Берлина, а из скучного Нью-Йорка в весёлый Сан-Франциско, – маму, похоже, не смущал ни мой взгляд, ни её собственные мысли. – Шло, чтобы победить, одержать победу в первую очередь над своим страхом, над своей слабостью. Шли и тоже, как твой Дин Мориарти, думали, что вот, скоро и они вдохнут глоток чужой жизни, где будет всё – и джаз, и стриптиз, и доступные девочки, и военные трофеи, – та жизнь, которую никто из них до этого не видел. Они шли, чтобы почувствовать себя победителями, покорителями, завоевателями. Почувствовать, понимаешь, и потом вернуться домой. Но твой дед всю жизнь считал, что хоть он и выиграл войну и вернулся живой, но всё равно то, что случилось с ним и его товарищами в 1941-м и 1942-м, когда их наголову разбитых, гнали вглубь своей страны по колено в собственном дерьме («извини, сынок за это слово», – сказала мама), забыть и простить нельзя. Он всю жизнь называл себя «солдат разбитого поколения» и никак иначе... Вот, что мне вспомнилось». – «Мам, я совсем не помню деда и его рассказов». – «Я хотела тебе как-то помочь, извини», – и она тихо вышла из комнаты.

А вечером мне позвонил психиатр и сказал, что мой телефон ему дала друг пернатых и настоятельно попросила его мне позвонить. Потом он потребовал рассказать мне мою историю, выслушал не перебивая, а потом вынес свой вердикт. Он сказал буквально следующее: «У тебя случилась подмена. Ты однажды перепутал и не заметил этого. Вместо «у дороги» спел «на дороге»: «на дороге чибис». И тебя никто не исправил, потому что ты пел очень тихо, потому что боялся, что тебя услышат, потому что у тебя не было слуха и ты не умел петь. С возрастом твой страх пения сублимировался в ту вариативность исполнения, которую ты нечаянно позволил себе при исполнении этой песни. Теперь, когда ты слышишь словосочетание «на дороге», твой страх, спрятавшийся в мозгу, начинает искать недостающий вариант строчки песни, находит его и заставляет тебя спеть её, хочешь ты этого или нет. Керуак ко всему этому не имеет никакого отношения, ну, почти никакого, извини. Причина всему – твоя боязнь пения вслух». Вот так. Сказал, как отрезал. Отрезал Керуака от Пришельца, Дина Мориарти от чибиса. Как так! – оставалось мне воскликнуть и развести руками: Я не согласен! Я протестую! Чтоб какой-то умник взял и раскромсал три дня от моей жизни в искусстве!.. Но что я мог сделать?.. Всё-таки с психиатрами надо что-то сделать...

  • комментарии
Для написания комментария необходимо авторизоваться или, если вы ещё не являетесь нашим пользователем - пройти экспресс регистрацию.