Новое сообщение

Вы собираетесь отправить сообщение для пользователя ``

Результаты поиска:

РЕЖИССЁР:
В РОЛЯХ:

Как пользоваться онлайн кинотеатром?

В нашем онлайн кинотеатре авторского кино весь контент делится на платный и бесплатный. Для бесплатного просмотра фильмов регистрация не нужна. Для просмотра платных фильмов необходимо зарегистрироваться в нашем кинотеатре и положить деньги на свой личный счет.

Деньги на счету остаются Вашими и будут списываться только в случае покупки просмотра фильма или покупки возможности его скачать, после Вашего подтверждения. Пополнить ваш счёт в нашем онлайн кинотеатре вы можете множеством способов со страницы редактирования Вашего профиля.

При наличии денег на счету Вы получите возможность оплачивать просмотры и загрузку авторских фильмов буквально в "два клика". Оплаченный фильм доступен для просмотра в течение 48 часов с момента оплаты.

Нашли ошибку?
Закрыть

Задайте вопрос
или сообщите об ошибке

beta 5.0
E-MAIL
ПАРОЛЬ
Войти через:
ИМЯ
E-MAIL
ПАРОЛЬ

Дерек Джармен. Ангелы Абсурда

Вадим Агапов, специально для ДК | Опубликовано: 30.08.2006

«Первые 25 лет моей жизни я считался преступником, а следующие 25 прожил как гражданин второго сорта, лишенный человеческих прав».

Дерек Джармен. Ангелы Абсурда

Пока он был жив, сравнениям не было конца. «Панк-Кокто», «английский Пазолини», «Фассбиндер из Оз»… А вот что говорил он сам.

«Первые 25 лет моей жизни я считался преступником, а следующие 25 прожил как гражданин второго сорта, лишенный человеческих прав».

«Грехом жителей Содома была негостеприимность - они отвернулись от ангелов божьих и за это были наказаны. Миф о сексуальной распущенности – это только миф. Негостеприимность, с которой мы сталкиваемся сегодня, выдает настоящий Содом в общественных организациях нашей страны».

«Гетеросексуалы (словечко Джармена точнее перевести как «гетеросеки» или «гетерасты»), загнанные моногамией в руины романтической любви, просто ошарашены нашей многочисленностью. Мы 11000 ангелов, танцующие на острие иглы».

«Я узнал, что в Москве проблему решали заключением таких как мы в концлагеря. Концлагеря были в наших мозгах, не было никакой нужды строить их еще и в реальности».

«Пока я не насладился тем, что меня трахнули, я не мог достичь уравновешенного мужества».

Когда-то Уорхл, его кумир, превратил свою жизнь в сплошное произведение искусства. Джармен то же самое сделал со смертью. Ему полагалось знать, что «смерть печется о красоте своих статуй». Как и Уорхол, он использовал скандал, чтобы остаться в тени. Ведь пытаясь выразить себя, мы оставляем только отпечатки пальцев. Остались фильмы, книги, картины, клипы, видеодневники. Кому они теперь нужны? Приговоренный к смерти бежал.

Истязание манекенов

Первым фильмом Джармена был «Себастьян», но еще до него он успел поработать у Кена Расселла, который прославился умением превращать биографии гениев в сумасшедшие клипы. «Магнус Хиршфельд помещает изображения Святого Себастьяна на первое место среди всех произведений скульптуры и живописи, пользующихся особым расположением гомосексуалистов. Это очень интересное наблюдение. Оно свидетельствует о том, что в большинстве случаев у гомосексуалистов, в особенности прирожденных, склонность к однополой любви сочетается и замысловатым образом переплетается с садистскими импульсами» -пишет Мисима. Джармен вошел в большое кино как аранжировщик пыток. И все оценили их филигранность. Он был художником фильма Кена Рассела «Дьяволы» об инквизиции во Франции XVII века. Позже он писал: «Оргазм соединяет тебя с прошлым. Это безвременье становится братством». Связь гомосексуальной любви с садизмом могла бы стать оправданием гомофобии. Но судьба самого Мисимы не вяжется с его словами. Хиршфельда он цитирует в романе «Исповедь маски». Значит, речь все-таки идет об игре. Фрейд считал, что гомосексуализм связан скорее с нарциссизмом и мазохизмом. Мазохист совершает преступление ради наказания. Он никогда не признается себе в этом, ведь снизится острота наслаждения. Он легко признается в этом другим, но будет считать свои слова игрой. Чем точнее отражение, там сложнее ему узнать себя. «Все мужчины гомосексуальны,- пишет Джармен в книге «На твой страх и риск», - они ходят в ночные клубы, где окружают себя обществом из одних мужчин». По-русски о том же писал Евгений Харитонов. В культуризме его потрясала откровенность культа красоты мужского тела. С другой стороны, культуролог Беркли Кейт защищает порнографию от нападок феминисток: порно утверждает женскую сексуальность и даже подавляет мужскую, а не прислуживает ей. Помните миф об андрогине, первом человеке без пола, который был настолько совершенен, что боги разделили его на два существа? С тех пор люди ищут свою половину, но, похоже, андрогин был Нарциссом, которому нужна не половина, а протез. Гильотина зеркала рассекла его пополам. И теперь он лунатично балансирует на лезвии своей казни. Знание, что вторая половина находится по ту сторону реальности, приковала его к смерти. Рана, как и поцелуй, намекает на грядущее воссоединение.

DJ – инициалы или профессия?

Влияние Уорхола и Кена Рассела предопределило интерес Джармена к рок- и поп-культуре. Уорхол работал в двух направлениях. Он использовал музыкантов для своих проектов (мульти-медиа шоу), и сам охотно выполнял их заказы. Одно из достижений - банан на обложке альбома «Velvet Underground» Что в этом такого? Представьте себе последний концерт Курта Кобейна, облицованный рекламой кетчупа “Пикадор”. Теперь понятно? Джармен тоже привлекал группы к работе с фильмами и сам снимал им клипы. Основы клип-эстетики заложил Кен Рассел. Его приемы оказались универсальными: экранизировалась классика, рок, поп и фолк. С той же дегкостью Уорхол совмещал кока-колу, Мао и Леонардо. Дело не только в иронии и безразличии. Вертолетная атака под “Полет валькирий” из “Апокалипсиса теперь” Копполы кажется эпизодом из расселовской “Листомании”. Похожие примеры есть и у Джармена. Видеоряд к “It’s A Sin” Pet Shop Boys трудно сопоставить с успехом этой песни на дискотеках: ошейники, инквизиторы, мольбы на коленях – ничего себе танцы.

Можно сказать, что Уорхолу и Джармену все равно кого снимать. Но куда интереснее по их музыкальным пристрастиям выстроить историю рока. Она покажется странной, но у нее есть своя логика. Последователями «Velvet Underground» в ней окажутся Марианна Фейтфул и Pet Shop Boys, Элвиса Пресли сменит Марк Алмонд, а The Smith выступят как достойные сыны Мэрилин Монро. В защиту такого взгляда можно было бы привести ряд фактов. Напомнить, например, что чаще других песен Velvet Underground’а исполнялась «All Tommorows Parties», где вокал важнее гитары Лу Рида. Или процитировать пет-шоп-бойского Нейла Теннанта. Он считал новых романтиков учениками панков. Duran Duran как продолжатели дела Sex Pistols – лихой переход? От такого сравнения не отмахнешься: все-таки Теннант должен что-то понимать в музыке. Можно приводить и другие примеры, но они ничего не объяснят. Куда полезнее для понимания «панк-Кокто» привести слова Кокто настоящего. «Чем больше книга задевает нас за живое, тем хуже мы читаем ее». Рок часто обвиняли в том, что он будил и животные инстинкты. Но куда опаснее были те, кто учил наблюдать за ними. Да, первичные инстинкты возбуждались, но их энергия тут же растрачивалась. Перебесившись, молодой человек возвращался в общество вполне нормальным. Его ругали за внешний вид, он чувствовал себя героем. Рок-сцена стала тем же, чем до нее были бары, стадионы, публичные дома и авангардистские выставки. Но вот на сцене стали появляться ребята в белых рубашках и строгих галстуках (Joy Division, например). Кое-кто попытался обвинить их в нео-нацизме, но ребята были безупречны. Теперь мы спокойно отплясываем под мазохистские тексты. А Спилберг спокойно варьирует инопланетян, динозавров и массовое уничтожение евреев. Мамардашвили говорил: «Значение человеческой культуры естественно было бы понимать следующим образом: человек перестает быть животным и становится человеком по мере того, как начинает подчиняться определенным культурным нормам. Так вот – нет же, этого не достаточно, ни нормами этого нельзя достичь, ни следованием традиции». Но и холодный анализ не обеспечивает этой связи. Тот же Кокто сказал: «Мне удается работать только в том случае, если я владею идеей, а идея владеет мною, неотступно преследует, тревожит, мучает меня…» Прошлое нельзя понять и воскресить. С ним нужно переспать. Переспать и не влюбиться. Иначе Гамлет станет Эдипом: связь времен замкнется, но не восстановится.

Пока остальные создавали свою параллельную, альтернативную, подпольную, независимую культуру, некоторые думали не о культуре, а о выживании. Они не отталкивались от культуры, потому что были акультурны. Они не отбрасывали, не учились быть интересными и заинтересованными. Игра в индивидуальность, каприз оказались ироничным продолжением коллективного бунта. Логике не всегда хватает смелости, иногда к последовательному выводу нас приводит ирония. Быть крутым оказалось довольно легко: нужно все отбросить. Куда сложнее признаться, что не все можешь отбросить, и что среди этих вещей нет ни одной серьезной. Кто-то советует делать правильные вещи, кто-то желает вещей невозможных, кто-то тихо привязан к своим фанатикам.

Возвращение креветок

В разное время шекспировскую «Бурю» экранизировали Джармен и Гринуэй. Гринуэй не считает Джармена серьезным режиссером. «По-моему, он избегает вопросов, достойных внимательного изучения». В «Книгах Просперо» средствами народной графики (или точнее, компьютерной живописи) Гринуэй пытался доказать, что «мы созданы из вещества того же, что и наши сны». В итоге из того же вещества оказался сам фильм. Пара моих знакомых уснула на премьере, а одной девушке фильм снился потом повторно всю следующую ночь. Джармена же заинтересовалосамо это вещество. Просперо выброшен на остров. Он похож на оборванца, но он всесилен. Остров Джармен выбрал настоящий. Но даже если этого не знать, в фильме ощущается неподдельный драматизм. И он не в сюжете. Многие обвиняли Шекспира в том, что в мире-сновидении не может быть почвы для трагедий. Не может дать его и компьютер. Гринуэю приходится вставить пролог, из которого мы узнаем, что все происходящее – бред полубезумного старика Просперо. Неутолимая жажда мести подточила его рассудок. Полагается, что бред, жажда мести и любовь к дочери сотканы из какой-то другой материи, чем наши сны. Трагический пафос сообщает фильму Гринуэя и музыка Наймана, и судьба Джона Гилгуда (когда-то в этой пьесе он играл принца, теперь –Просперо). Джармен обходится почти без декораций. Если повсюду материя сна, то давайте покажем это честно. Если сны Гринуэя подобны легкой морской пене, то у Джармена они похожи на разлагающиеся водоросли. Фильм снимался зимой, и порой актеры вместе со словами выдыхают облачко пара. Эти огрехи только обостряют трагедию, приближают нас к подлинным снам реальности.

В фильме Гринуэя «Зед и два нуля» два близнеца (или одно, но расчлененное операцией существо) пытаются исследовать процесс гниения. Они снимают его с замедленной скоростью и потом демонстрируют знакомым. Один из таких знакомых, глядя на экран, спросил: «Что это такое?»—«Возвращение креветок»—объяснили ему. «Куда?»—«Туда, откуда они пришли: в тину, мрак, неизвестность». Судьба героев плачевна, но логична. Вместо того, чтобы избегать вопросов, на которые нет ответа, они делают их предметом внимательного изучения.

Секс и церковь

Почему один из лучших фильмов о Христе снят Пазолини, «коммунистом и гомиком». Почему церковь мирилась с развратностью Микельанджело, Леонардо и Кавараджо? Неужели все дело в том, что «возлюби ближнего своего как самого себя» нужно понимать буквально?
«Я сделал лучший фильм о художнике за всю историю кино» - таково мнение Джармена. Все дело в ином взгляде на судьбу. Кен Рассел снял много биографий, но применял один и тот же метод. Он совмещал реальные факты биографии с расхожими мифами не совсем пристойного характера. Интеллектуалы усматривали в этом пародию на фрейдизм и считали фантазию Рассела феерической. Массовый зритель счел себя оскорбленным. Кто из нас не пририсовывал героям в учебниках усов, бород и пиратских повязок на глаза? Но никому не приходило в голову считать такую реакцию на выхолощенную биографию нормальной. В лучшем случае в ней видели разновидность мстительной ограниченности. Никто не хотел записывать в эту разновидность себя. Поэтому фильмы Рассела вызывали скандал и почитание, а не насмешку и недоумение. Бытовое мифотворчество дорисовывало к истории души историю тела. Выбор средств, как и всегда в фольклоре, ограничен. Это сделало похожими анекдоты о Брежневе на анекдоты о Ельцине, а фильм о Малере на фильм о Листе. По тем же причинам Уорхол вообще отказался от психологии. Для своих портретов он выбирал расхожие фотографии и «оживлял» их красками комиксов без всякой идеологии. Монро была символом секса, Элвис – рока, кола – повседневности, электрический стул – смерти. Символы эти свободно взаимозаменялись. То же самое Джармен нашел у Караваджо. Исследователи указывают на отсутствие психологизма в картинах Караваджо при потрясающей силе их воздействия. Все погружено во мрак. Свет из неизвестного источника выхватывает только основное. В самых знаменитых картинах это пытки, мучения, разложение и кровь. Среди утраченных картин – Изображение Нарцисса, композиционно повторяющее картину «Обращение апостола Павла», и картина, на которой двое слуг связывают руки Св.Себастьяну. Джармен берет личность, которая была прекрасно осведомлена о теневой стороне. Монологи Караваджо просятся на бумагу. Но сам Караваджо не писал ни трактатов, ни завещаний. Откуда это? «Все искусство противоречит нажитому во времени», «я мечтал о картинках, которые мог бы полюбить», «искусство – акт кражи», «куда бы воин ни бежал, ему всюду обеспечена война», «дельфинов не ловят на улыбки, мой мальчик, их ловят на острые крючки. Когда-нибудь и ты научишься быть жестоким». И фраза церковника: «Революции в искусстве нам на руку».

Джармен не скрывает источника цитат. В его фильме переплетены реалии прошлого и настоящего. Любовник Караваджо, например, чинит мотоцикл. Но там, где у Рассела была клоунада, у Джармена проступает тайна. Его не интересовала непристойность, его интересовал секс. «Была ночь, в которую я сошелся с призраком моего героя, Караваджо. Это был странный момент, в котором прошлое действительно воплотилось в настоящем, физически… «Современные предметы вызывают не смех, а скорее трепет. Словно фильм делал человек такого будущего, что легко мог спутать детали XVI и XX веков. Слишком незначительная разница, чтобы мешать разговору о главном. На вещи падает вечерний свет вечности. В его сумерках можно иногда почувствовать, что забрел на век позже.

Возрождение способствовало самопознанию. Его закат предопределили интерес с одной стороны к извращениям, с другой стороны – к аскезе. Разум тоже был аскезой. Картины Караваджо выверены, но их строгая схема скрыта. Самые напряженные моменты жизни обнаруживают безличие тел. Люди все спешат приписать себе: и грехи, и заслуги. Грех гордыни самый страшный, но и самый распространенный. Одержимые Собственной греховностью особенно опасны для единой церкви, ведь они стремятся стать основателями новых сект. Церковь же учит, что за грехи заплачено. Не приписывать себе грехов, но мучиться им даже после прощения, взрастить в себе чувство вины. Если в этом видеть идею христианства, то ясно, почему мазохисты так успешно ее воплощают. Они жаждут наказания от тех, кого любят.

В фильме кардинал предлагает Караваджо отведать земляники с перцем: «Противоположности хорошо сочетаются». Караваджо стремился к наказанию, а получал прощение. Поэтому он скажет в фильме: «И то, что должно было расти, подобно колокольчикам в поле, вознесено на алтари Рима с издевкой». Нарциссизм сродни гордыни, он отдаляет от людей. Ему требовалось прощение людей, их наказание, а он получал прощение небес. «Кто так открывает свое сердце в скорбной исповеди Богу, тот открывает его также и другим людям. Он теряет тем самым свой сан отличного от других человека и уподобляется ребенку. То есть становится человеком без должности, звания и обособленности от других. Перед другим человек может открыться только из особого чувства любви. Любви, которая как бы признает, что все мы испорченные дети», - писал Витгенштейн.

Сад на соленом ветру

Кен Рассел использовал поп-продукцию для эпатажа, Уорхол – для размышлений, Джармен искал в ней поэзию. Караваджо не верил в ангелов, он спал с их прототипами. Для Джармена прототип и ангел сливаются в одно. «Если уподобить «я» дому, то тело – это сад, окружающий жилище. Я мог по собственному усмотрению содержать свой сад в идеальном порядке или дать ему прийти в запустение, зарасти сорными травами. Свободу этого выбора понимает не всякий. Многие считают, что над их садом властвует некая сила, которую они называют судьбой» (Мисима). Алиса из сказки Льюиса Кэрролла не владела своим телом и поэтому долго не могла попасть в прекрасный сад. Но когда она вошла в него, он перестал казаться ей райским. Джармен тоже начал терять власть над телом. И тогда он понял, что рай остается за спиной. Он поселился на побережье. И пытался воссоздать сад земных наслаждений в месте, которое сам сравнил с библейской пустыней. В ход шло все: воспоминания, стихи, реклама, сны, песни, сводки новостей, святые писания, эстрадные песни. Легкость, не уступающая теням возлюбленных. Привлечь их, заняться любовью с прошлым. Но «дельфинов не ловят на улыбки…». В саду растут железные прутья. Здесь пытают памятью о счастье. И железо искривляется. Цепочка из тел срабатывает как фитиль. «…в них шелест крыл архангелов, в них участь/ братьев, сестер, тех/ что найдены/ слишком легкими, слишком тяжелыми, слишком легкими/ на вселенских весах в крово-/ смесительном/ в плодовитом лоне, пожизненно чужих.» Остается радость, что ты - последний в этой цепи, конец линии. Школьный учитель садистски избивает учеников. Он знает, что толку от них все равно не будет, из них вырастут панки. Панки тоже хотят быть садистами. Они не понимают природы своего наслаждения. Не понимают, что вместо правой щеки можно подставить левую, а не передразнивать зеркало. «Революционером становится тот, кто способен революционизировать самого себя». Ад можно превратить в рай. В той же лекции о Вене Мамардашвили сказал: «Это основной опыт XX века. Из ада никто не возвращается с полными руками, из ада все приходят с пустыми руками». Пока Кокто в фильме «Орфей» гонял Жана Марэ сквозь ад зеркал, Джармен натаскивал ангелов ловить жемчуга и пули. Он и сам уходил в пучину и мрак, чтобы принести тины и ракушек для сада. Как Садко, он возвращался с золотыми и ангельскими рыбами. Разбивая сад, он не думал о границах. Все шло в ход: пепел, пена, камеи, песок и снежинки. Во всем угадывались письмена бога. «Положи на глаза поэта слова,/и, быть может,/ в них, еще синих,/ иная блеснет синева,/ и тот, кто был с ним на «ты»,/ тихо вымолвит: «мы»…

Молчание сирен

Обращение к политическим правам секс-меньшинств может показаться в положении Джармена ребячеством. Ведь смерть мы привыкли воспринимать как главную трагедию индивидуальности. А человек такой судьбы и такого таланта не может быть индивидуальностью. Поэтому таким нереальным кажется его коллективизм. Таким же нереальным, как коммунизм Пазолини, фашизм Мисимы, Витгенштейновы мечты о колхозе и «Go West» Pet Shop Boys.

Да, Джармен умирал. Так что? Уйти от жизни, залить свои уши воском? Но это значит только помогать болезни. Смерть зовет уйти в себя, но приводит к зеркалу. Она манит своей близостью, но не дается в руки и отбивает от жизни. Это последнее искушение Нарцисса. Одна половинка заляпана кровью, другая лунным светом. Но им не слиться в лунную кровь андрогина. Это ловушка, комната смеха танталова луна-парка.

После того, как Уорхол оправился после выстрела, он сказал: «В фильмах чувства всегда выглядят такими сильными и настоящими, что после того, как с тобой самим что-то происходит, у тебя появляется чувство, что ты не все видел на экране – и ты не чувствуешь ничего». Есть мифы, в которых ангел смерти оставляет на человеке тысячи глаз. Обычно это трактуют как наделение особым знанием и силой. Но ведь это чужие глаза. Пока Орфей кутается в синий бархат влюбленных глаз Эвридики, его собственные испепеленные зрачки прокручивают немое кино. Ушедший от смерти становится героем черно-белых фильмов. Тысячи зрителей делают его неуязвимым для зеркал. Безработная смерть затерялась в подвалах. Она подглядывает сцены разлуки, некрасивая, сексуальная, покинутая и суперзвездная. Как Энни Леннокс в «Эдварде II», еще одном фильме Джармена, снятом после того, как он распрощался с миром в предыдущей ленте «Сад».

Если «Сад» не дает забыть об умирании режиссера, то «Эдвард II» пронзает нас ощущением смерти иначе. Мы следим за сюжетом, за словами, за неожиданными визуальными решениями. И все это нас отвлекает. Лишь иногда попадаются «пустые» кадры (долгий план чьего-нибудь лица без реплик, например), во время которых ужас близящейся смерти охватывает нас. Возможно, он вызван чувством бесполезной траты времени. Режиссер жертвует своим временем, снимая лицо человека, который его переживет. И тут мы чувствуем бесполезность и всех прочих ухищрений искусства. Весь фильм – пустой сплошной кадр. Но какой опыт извлекаем мы из этих открытий? Как положено, никакого. Опять появляется странный кадр, и мы опять отвлекаемся от неминуемой гибели. Так говорить о смерти, наверное, честнее: показать взаимодействие пустот.

В фильме «Спи со мной» Тарантино превозносит сценарий «Top Gun» за гомосексуальный подтекст. Идея не нова. Джармен, например, приводит слова Черчилля о том, что в традициях ВМФ всегда был ром, мятеж и содомия. На латентную гомосексуальность коммунизма и садо-мазохизм фашизма указывали давно и с разной степенью глубины. Дело вовсе не в развратности вождей, все может оказаться серьезнее. Может, причина кроется в природе власти вообще. По Фрейду все верховные боги были отцеубийцами. Трагедия Эдипа (как и любого человека) в том и состоит, что не может справиться с этой задачей достойно. Когда отец убит, все братья благодарны одному за то, что им самим не нужно убивать. Так появляется богоподобный вождь. Но чувство благодарности само должно быть объяснено. Но гомосексуалист увлекается построением этого образца настолько, что уже не может остановиться. Он только последовательнее остальных. Но это же лишает его почвы. Поэтому власть боится гомосексуалиста как своего двойника. Он не серьезен в жизни, но более глубок на уровне подсознания. Он может рискнуть там, где для других существует абсолютный запрет. Поэтому его ребячество выглядит абсолютным юродством. Но он не разрушает и не строит, он просто хочет любви. Поэтому власть гомосексуалистов – утопия.

Почему Эдвард II теряет трон? Потому что грязная политика несовместима с чистотой однополой любви? Тогда чего стоит борьба нынешних гомосексуалов за равные права? Им лишь бы поскандалить? Делез полагал, что современные законы висят в пустоте. Садизм и мазохизм не противоречат устоям общества, а только доводят логику до предела. Садизм обнажает пустоту принципа, а мазохизм сводит к абсурду следствия. Но уже поэтому они не могут выступать в паре. Для развала государства садисту нужна революция, а мазохисту – дотошное исполнение закона. Ясно, что второй куда опаснее. Оружие садиста –юмор, он обходится без повода и цели. Можно усложнить законы, сделать их невыносимыми. Это крайне усложнит задачу садиста встать выше закона. А мазохист не проиграет, его задача – уничтожить в себе всякое отцеподобие. Отец-суперэго не справится с задание, поделом ему. Романы Кафки кажутся мрачными, но их первые слушатели смеялись. Под этот смех распалась Австро-Венгрия. Зато мазохиста можно втянуть в бунт. И чем он безнадежнее, тем лучше. Победа была бы мазохиста катастрофой. Ему необходимо застывшее прошлое. Там он знал, как подавлять отцеподобие. Отсутствие законов углубило бы борьбу с отцом. Делез: «Отцеподобие обозначает одновременно генитальную сексуальность и Свех-Я как инстанцию подавления». Перемена образа жизни влияет на бессознательное. Если Лакан говорил: «бессознательное структуировано как язык», то новые философы утверждают, что оно деструктуировано как аффект. Желание отслаивается от сексуальных фиксаций. Устойчивые извращения сменяются подвижными телесными практиками. Им не нужны не общие права, ни обязанности, они вне сфер сублимации и клиники. Что-то в стиле Альмодовара: брат-трансвестит влюбляется в сестру лесбиянку, не зная, что она поменяла пол. Основу удовольствия Делез видел в повторении, на которое у Эроса и Танатоса общие права. И это повторение обходится без прошлого, потому что само синтезирует время и подчиняет себе удовольствие. Борьба за права – последствие нарциссизма. И победа не спасет от кошмара: « Не найти себя можно было бы и среди людей с одинаковыми чертами лица» (Витгенштейн). Борьба кончилась, Есть проблемы? Продай.

Рассел и Витгенштейн

Витгенштейн не боролся за права, а мечтал спастись. В фильме Джармена о нем всего одна «любовная» сцена: Витгенштейн и его ученик просто лежат как друзья. Фуко, кстати, считал, что гомосексуализм стал социальной проблемой с исчезновением дружбы. Судьба Витгенштейна сплетается с его философией. Поэтому Фильм о жизни становится философским исследованием. Методы Кена Рассела помогают и здесь. Неожиданные образы и сцены на фоне почти хрестоматийного текста. Они похожи на иллюстрации к тому, о чем следует молчать. Сам Витгенштейн считал такой подход философским: «Философы нередко ведут себя как малые дети, которые нацарапают что-то карандашом на бумаге и спрашивают взрослоых: «Что это такое?» – Это часто случается, когда взрослый рисует что-нибудь ребенку, приговаривая: «Вот это человек», «Вот это дом» и т. д. И тогда на рисунке взрослого ребенок тоже делает загогулину и спрашивает: «А вот это что такое?» Фильм интересен и тем, что «формы жизни» Джармена и Витгенштейна были в чем-то близки. А ведь мимо этого у Витгенштейна не пройдешь: даже если лев заговорит человеческим языком, мы его все равно не проймем, потому что у нас разные формы жизни. Джармен считал, что впервые в жизни сделал комедию. Витгенштейн тоже мечтал написать трактат из анекдотов, но чтобы никто не смеялся. Какого сорта юмор он имел в виду? Ему нравились глупые американские фильмы, он находил их поучительными. Можно вспомнить, что комедии родились из пьяной ругани. Тогда временами грубые и не вызывающие смеха шутки Рассела тоже можно приравнять к философским опытам. А на труды и славу Витгенштейна взглянуть как на шедевр поп–арта. Похожий фокус проделал когда-то Кэрролл: логика скатилась в чепуху, а бессмыслица стала откровением для ученых и философов. В немых комедиях нашли экзистенциальное отчаяние. А что искать в творчестве абсурдистов? Наверное, радость. Сколько радости: жизнь человека – миг, даже в сравнении с мигом. Зачем бояться бездны? Ведь в нее падаешь вечно. Стирается грань между полетом и падением. Можно так и не думать. Но уверенность в собственной правоте к нам уже не вернется. Если мы пытаемся понять Витгенштейна, не будучи гомосексуалистами, если мы улавливаем все мрачность софизма Шалтай-Болтая о семилетней Алисе, не будучи педофилами, то остается заключить, что за извращениями открывается что-то общечеловеческое. Витгенштейн не считал, что хаоса нужно избегать. Надо научиться жить в нем. Найти решение – не значит – установить порядок. Это значит – найти среди ложных бездн настоящую, где нас не ждет застекленный пол, и лететь ее мрак, синеву, белизну со скоростью вечернего света.

Шагреневая плоть

Из всех порнофильмов последнего «Арсенала» (международный фестиваль в Риге) «Голубой» – самый запоминающийся, хотя все 78 минут нам показывают только синий экран. Ничего не происходит, как с Уорхолом после выстрелов. Пока остальные нарушают приличия по строгим правилам порнологии, Джармен показывает, как мало такое нарушение дает. Порнология сталкивает язык с его пределом, порнография ограничивается описаниями и приказами. Джармен ушел от этого противопоставления. В фильме нет ничего, кроме описаний и приказов, но он воспринимается, как предел. Откровенный рассказ о собственном умирании не приблизит нас к пониманию смерти, как документальная съемка полового акта не покажет нам любви. Но «Голубой» – не рассказ. На кино это тоже мало похоже. Кинозал меняет свои функции, Толпа людей сидит перед синим экраном. Ощущение, что попал в ловушку: если закроешь глаза, фильм все равно продолжается вокруг тебя. Слова-то общие. Последняя запись в дневниках Кафки: «Каждое слово, повернутое рукою духов – этот взмах руки является их характерным движением, - становится копьем, обращенным против говорящего». Но это при условии, что говорящий хотел что-то сказать. А если он просто показывал бесполезность слов?

На последний фильм Джармена повлияло творчество Ива Кляйна, известного последователя Дюшана. Он намазывал натурщиц синей и золотой краской и заставлял их валяться по холстам. От тел останутся только следы, от души не остается даже этого: следы хоть свои, а слова чужие. У Караваджо муки тела как-то отличали его от других. Если бы Ив Клейн мучил своих натуршиц, этого все равно не заметили. Витгенштейн полагал, что боль другого невозможно передать ни словами, ни жестами. Почему же фильм впечатляет?

Борхес полагал, что все великие романы XX века – детективы. Но один вариант, при всей популярности жанра, еще не был использован. Убийцей мог оказаться кто угодно, но только не читатель. Может этим «Голубой» и воздействует. Слова о смерти пущены в зал, свет бьет в глаза, как на допросе.
Никаких улик, никаких следов, только слова, которые могли бы принадлежать любому. Зачем тебя здесь держат? А зачем держали того, кто уже умер? Простым приемом Джармен достигает сильного эффекта. А зачем держали того, кто уже умер? Простым приемом Джармен достигает сильного эффекта. Дело в скорости. СПИД – это ускоренное умирание. Поэтому в его фильме нет скорости, нет времени. Это лишает зрителя эталона. Он привык в кинозале забывать о своем времени. Но здесь на месте забытого времени ничего не появляется. Жизнь человека – миг, даже в сравнении с временем фильма, со временем умирающего. Потому что никто не знает, как нужно сравнивать. Устроить встречу двух мгновений – лучший способ рассказать об убийстве. О чьем? Когда Уорхол после выстрелов лежал в больнице, его порадовало, что мастерская продолжает выпускать новые его картины и даже с подписью. Подпись – это жест тела, который мы привыкли связывать с душой, ответственностью. И правильно делаем: других доказательств не будет. Они никому и не нужны. Куда нужнее алиби.

Долина кукол

Без алиби тяжело. Служанке Клер пришлось притвориться Мадам и выпить отравленный отвар. Теперь распутать дело будет сложно. Так часто бывает. Девочки настолько любят кукол, что пытаются их сделать еще красивее. Но волосы выпадают от новых причесок, лак разъедает пластмассовые пальцы. Позже девочки проделывают эксперименты на себе. Караваджо написал Давида с головой Голиафа, но исследователи считают отрезанную голову автопортретом (как и голову самого Давида). Мисима сделал себе харакири, после чего друг отсек ему голову. Палача Эдварда II и ученика Витгенштейна сыграл один человек. Макс Линдер, король смеха немого кино, принял яд, вскрыл вены и открыл газ. Всех посещают мысли о самоубийстве, нет мыслей без слов, все слова общие, источник мыслей о самоубийстве редко удавалось кому отыскать. Многие умеют отвлекаться. Караваджо первым стал рисовать натюрморты, Меплторп оставил снимки цветов и детей. Акутагава сочинял в постели хайку и дзэкку. Одно из них:

Как странно выглядит
В вечерних сумерках
Кукла из хризантем.

  • комментарии
Для написания комментария необходимо авторизоваться или, если вы ещё не являетесь нашим пользователем - пройти экспресс регистрацию.